Подстреленная птица. Подстреленная птица Жизнь как подстреленная

«Жизнь, как подстреленная птица» – Литературная газета

Подстреленная птица. Подстреленная птица Жизнь как подстреленная

Пока ехали на Лазурный Берег, в голове проблесковым маячком всё крутилось тютчевское: «О, этот юг, о, эта Ницца!.. / О, как их блеск меня тревожит!» Глядя на сверкающие кресты Николаевского собора, я наконец произнесла эти строки вслух.

«Жизнь, как подстреленная птица, / Подняться хочет – и не может…» – подхватила моя филологически подкованная дочь.

Обе мы даже не могли представить, какое страшное, отсроченное на полтора века пророчество содержится в знакомом с детства четверостишии!

Дорога смерти

За спиной что-то громко, но не слишком убедительно – для взрыва! – громыхнуло. Музыка на Английской набережной оборвалась на полутакте, сменившись отчаянными криками и сухим треском выстрелов.

Школьная подруга, с которой мы внезапно сорвались в Ниццу, никого не предупредив (родители до сих пор не знают, что мы были ТАМ), ошеломлённо сказала: «Ира, это теракт! Надо спасать детей!» Я схватила ладошку взрослой уже дочери, подруга, как маленького, взяла за руку своего 16-летнего сына, которому едва доходит до плеча, и мы кинулись в переулок, стараясь не потеряться в нервной толчее.

Ещё секунду назад такая уютная и безмятежная Ницца теперь превратилась в минное поле: не знаешь, где рванёт! Казалось, что город захвачен террористами: ведь на улицах не было ни одного стража порядка или военного! Не выли сирены полиции и скорой помощи: первые её кареты приехали на Английскую набережную спустя 40 минут – за это время многие из тех, кого можно было спасти, просто истекли кровью.

Невероятно, но факт: на сеющий смерть грузовик мы (как и большинство гуляющих) не обратили внимания, приняв его за фургон организаторов праздника.

Раз для других машин шоссе вдоль Английской набережной перекрыто, а ему проезд разрешён, значит, он свой, – что можно было ещё подумать? Представить, что французская полиция пропустила на закрытую для транспорта набережную набитый оружием и взрывчаткой фургон имевшего судимость террориста, который прикинулся добрым мороженщиком, – такое точно не могло прийти в голову…

Последняя экскурсия

В Ниццу мы с дочкой собирались давно. Она окончила отделение художественного перевода с итальянского в Лит­институте и теперь учится в докторантуре в Генуе, откуда до Ниццы рукой подать.

Мечтали пройтись по бунинским местам, прогуляться по Английской набережной, посмотреть Николаевский собор – самый большой православный храм за пределами России, но всё как-то не получалось.

А уж когда во Франции начались теракты, и подавно оставили эту идею.

Но мечты иногда сбываются: за пару дней до 14 июля знакомые позвали нас с подругой на праздничный концерт, который в честь Дня взятия Бастилии давал оркестр легендарного оперного театра Ниццы.

Это было абсолютно закрытое мероприятие для местной культурной элиты и официальных лиц. Вход только по приглашениям.

И мы решили: надо ехать! Ведь шанс попасть на такой концерт и отметить 14 июля в Ницце, которая славится праздниками сказочной красоты, выпадает раз в жизни.

Забронировав апартаменты на ночь, утром 14 июля мы отправились из итальянской Лигурии на Лазурный Берег Франции. День был депрессивно серый, да ещё и вещи было деть некуда: приехали в Ниццу в час дня, а заселение в квартиру – только в пять вечера. Так и прошагали через весь город с чемоданом на колёсиках, забираясь всё выше и выше в горку до самого Николаевского храма.

Над собором сияло солнце, и такой он весь был радостно-прекрасный, такой былинно-сказочный, хоть и построенный по печальному поводу, что все мысли о плохом, все недобрые предчувствия мигом испарились.

На ступенях усыпальницы старшего сына Александра Второго столкнулись со священником, пересказывавшим историю постройки церкви семейной паре: судя по всему, каким-то важным гостям, иностранцам с русскими корнями.

Я им ещё позавидовала: вот бы нам тоже такую экскурсию провели! Как оказалось, жить им оставалось меньше семи часов…

По дороге к Английской набережной, в кафе, услышали английскую речь: две темноволосые и кареглазые девушки, очень красивые, объясняли официанту, что они армянки. Несколько часов спустя одна из них прикрыла своим телом детскую коляску…

84 погибших, сотни раненых – от этих цифр волосы встают дыбом. Утром 15 июля на Английской набережной, приведённой за ночь в порядок и огороженной красными лентами, взгляд то и дело натыкался на следы ночной трагедии. Тут пробитая пулей витрина, там – красный тапочек на асфальте.

На подстриженных кустах – затоптанная кепка. Здесь совсем страшно – розовая пинетка. Детей на променаде было очень много, в том числе и совсем маленьких – их катили в колясках, несли на руках.

А вот под этой лавкой – кожаная перчатка с руки байкера, который пытался остановить фуру, но погиб под её колёсами…

На станции в Санта-Маргарите (посёлке под Генуей) встретили попутчика, Дениса, с которым 14 июля ехали в Ниццу. Красивый, улыбчивый.

Обрадовались ему, как родному: все эти дни гадали – жив ли? Оказывается, он ждал своих знакомых в нескольких кварталах от набережной и оказался вне зоны теракта.

Ко мне, рассказывает, однажды подошла незнакомая женщина в электричке и сказала: у вас ангел-хранитель очень сильный, с вами ничего плохого не случится. Так оно и вышло!

Парад беспечности

В чемодане от тряской езды разлился тоник, испортивший вечернее платье. Подруга сказала: пусть сегодня это будет самым большим твоим огорчением! И как будто пожелание исполнилось: концерт был замечательный.

Вот только долго ждали мэра, а потом еще образовалась техническая пауза минут в десять. Но если бы не это, концерт закончился бы минут на сорок раньше, и мы заняли бы позицию поближе к морю, чтобы посмотреть салют, и могли угодить под колёса грузовика.

А так пришлось наблюдать пиротехническое шоу из-за чужих спин, стоя на клумбе рядом со светофором.

Фонари перед началом фейерверка выключили, только светофор мигал жёлтым глазом, пока в небе распускались огненные цветы немыслимой красоты! Когда салют закончился, дочь посмотрела на часы и сказала: «22.22 – можно желание загадывать!» А в 22.

30 началась паника. Оставив еду, люди выскакивали из ресторанчиков, выпрыгивали из окон, боясь, что их возьмут в заложники, как это было в Париже. Мы тоже понимали, что в рестораны и отели забегать нельзя.

А куда идти можно и нужно, спросить было не у кого.

Когда мы шли на концерт в седьмом часу вечера, на Английской набережной был парад: маршировала полиция пешая, гарцевала конная, проносилась с ветерком мотоциклетная, посверкивала синими мигалками автомобильная… Шли и ехали пожарные, а за ними натовские военные под французскими, евросоюзовскими и американскими флагами. Даже танк времён Второй мировой с белой звездой на борту и одетой в стиле сороковых девушкой на башне прошуршал гусеницами мимо нас. И три истребителя, как приклеенные друг к другу, спикировали вниз и унеслись в сторону моря.

Вся эта показательная демонстрация военной мощи происходила за три с небольшим часа до трагедии, а когда террорист 2,2 километра по набережной утюжил человеческие тела, никого из полицейских и военных поблизости видно не было.

Те немногие, кто остался на дежурстве, судя по всему, растерялись не меньше, чем обычные граждане.

Оцепление после парада распустили, а когда подняли по тревоге, на улице оказались полураздетые субъекты в майках и с кобурой под мышкой, от которых все шарахались: то ли страж порядка, то ли сообщник террориста – без формы не разберёшь.

ИТАР-ТАСС

Беспечность и отсутствие профессионализма французской полиции просто потрясают! Не первый ведь уже теракт не только во Франции, но и в самой Ницце! Если даже мы, когда ехали, не исключали его возможности, то местные власти-то о чём думали? Говорят, террористы осуществили здесь то, что им не удалось провернуть на Евро-2016, и что идея давить людей грузовиками не вчера к ним в голову пришла, спецслужбы были в курсе этой тактики, но спустили всё на тормозах.

Ночь провели практически без сна. А наутро увидели опустевшую Ниццу. Все заведения, включая парки и музеи, были закрыты. Жара стояла жуткая, а укрыться от неё было негде – из гостиницы нас выселили в 9 утра, до автобуса ещё 10 часов…

В аэропорт, откуда отправлялся наш автобус, пришлось идти пешком. Транспорт по набережной 15 июля не ходил, и навстречу нам тоже двигались туристы с чемоданами. Перед терминалом номер один столпились пассажиры: их эвакуировали из-за подозрительной сумки, забытой хозяином, а рейсы задержали.

Знакомый литератор по горячим следам трагедии в Ницце написал, что раньше она была для нас раем, но отныне станет символом террористического ада.

Но ведь именно этого террористы и добиваются: чтобы в нашей памяти с этим знаковым для русской истории и культуры городом были связаны кровь, страх и слёзы, чтобы мы, люди, не чувствовали себя в безопасности. Но так, конечно, не будет.

Даже скорбящая по погибшим Ницца прекрасна по-прежнему, и этого никаким подонкам не изменить.

НИЦЦА – ГЕНУЯ

Источник: https://lgz.ru/article/-29-6560-20-07-2016/zhizn-kak-podstrelennaya-ptitsa/

”Жизнь, как подстреленная птица…”

К образу птицы в русской поэзии

© М. В. КУТЬЕВА

Птица – древний архетип, встречающийся в большинстве мифологий мира. Как и ангел, она символизирует мысль, воображение, неосязаемость духовных связей, принадлежит воздушной стихии, обозначает высоту вообще и высоту духа.

В русской поэзии одним из излюбленных образов является аллегория птица-душа. Емко и лаконично сказал об этом Николай Клюев:

Может быть, не греша, На лазурном пути Станет птицей душа.

В стихотворении Андрея Белого “Крылатая душа”, в сущности, прослеживается этот же мотив:

Твоих очей голубизна

Мне в душу ветерком пахнула:

Тобой душа озарена…

Вот вешним щебетом она

В голубизну перепорхнула.

Душа-птица появляется и во “Вдохновенье” Владимира Набокова:

Когда-то чудо видел я; Передаю созвучьям ныне То чудо, но душа моя -Как птица белая на льдине.

О белой птице, которая, очевидно, символизирует ее поэтическую душу, повествует Анна Ахматова в стихотворении из сборника с символическим “птичьим” названием “Белая стая”:

Был он ревнивым, тревожным и нежным, Как Божие солнце, меня любил,

2 Русская речь 5/2008

А чтобы она не запела о прежнем, Он белую птицу мою убил. Промолвил, войдя на закате в светлицу: “Люби меня, смейся, пиши стихи!” И я закопала веселую птицу За круглым колодцем у старой ольхи. Ему обещала, что плакать не буду, Но каменным сделалось сердце мое, И кажется мне, что всегда и повсюду Услышу я сладостный голос ее.

Любопытно, что уже через два года после женитьбы на Анне Ахматовой Николай Гумилев обращается к подобному образу – веселой птицы – в стихотворении “Из логова змиева…”. Он сожалеет о том, что жена не схожа с такой птицей:

Из логова змиева, Из города Киева Я взял не жену, а колдунью. А думал – забавницу, Гадал – своенравницу, Веселую птицу-певунью.

В одном из самых известных стихотворений Николая Рубцова поэт сравнивает себя с птицей. А крылья – это его способность мечтать, предчувствовать тайну, стремиться к высокому, ощущать себя ведомым высшими силами:

О, сельские виды! О, дивное счастье родиться В лугах, словно ангел, под куполом синих небес! Боюсь я, боюсь я, как вольная сильная птица, Разбить свои крылья и больше не видеть чудес!

В связи с этим приведем всего лишь одну, но афористичную строку из ахматовского стихотворения “Тень”, посвященного Осипу Мандельштаму: “Как спорили тогда – ты ангел или птица!”.

С птицей сравнивают поэты и память, как это делает Владимир Набоков:

Я эти сны люблю и ненавижу. Ты знаешь ли их странную игру? На миг один, как стая птиц роскошных, в действительность ворвется вдруг былое и вкруг тебя, сверкая, закружится и улетит, всю душу взволновав.

В круге этих же образов вращаются мысли Николая Рубцова: “Память возвращается, как птица, В то гнездо, в котором родилась.” (“Ось”).

Метафора память-птица прочно укоренилась в отечественной поэзии. Ярким доказательством тому может служить “Память” Давида Самойлова:

Я зарастаю памятью, Как лесом зарастает пустошь. И птицы-память по утрам поют, И ветер-память по ночам гудит.

Удивительную, сильнейшую по эмоциональному воздействию на читателя, сложную птичью метафору разворачивает Борис Пастернак в стихотворении “Импровизация”:

Я клавишей стаю кормил с руки Под хлопанье крыльев, плеск и клекот. Я вытянул руки, я встал на носки, Рукав завернулся, ночь терлась о локоть.

И было темно. И это был пруд И волны. – И птиц из породы люблю вас, Казалось, скорей умертвят, чем умрут Крикливые, черные, крепкие клювы.

И ночь полоскалась в гортанях запруд, Казалось, покамест птенец не накормлен, И самки скорей умертвят, чем умрут Рулады в крикливом, искривленном горле.

Б. Пастернак передает свои ощущения не с помощью абстрактных понятий, а погружает нас в ночную картину, наполненную и реальными, и вымышленными образами. Вот птицы и – пруд.

Играя на фортепиано, рука музыканта проходит по черным и белым клавишам, как будто рассыпая зерна черным и белым птицам. И в ответ на этот жест руки слышатся клекот и рулады. Это музыка.

Впечатление от черно-белой ночной музыки, вобравшей в себя голос птиц и плеск воды, внушает мистический, первобытный страх. Поэт обращается одновременно и к зрительному, и к слуховому восприятию.

Переворот происходит во всей поэзии в тот момент, когда рождаются строки о музыке: “Я клавишей стаю кормил с руки Под хлопанье крыльев, плеск и клекот”. Огромную роль в этом перевороте играет многогранный образ птицы. Строфа словно становится из плоской – объемной.

Необыкновенная смысловая глубина содержится в пастернаков-ском двустишии: “Прощай, размах крыла расправленный, Полета

вольное упорство”. Один из аспектов сравнения с парением птицы -безусловно, состояние вдохновения, “чудотворства”.

Издревле считалось, что птицы имеют контакт с божественными сферами. У Осипа Мандельштама образ птицы связан не только с состоянием поэтического творчества, но и со страхом утратить способность к нему:

Скудный луч холодной мерою Сеет свет в сыром лесу. Я печаль, как птицу серую, В сердце медленно несу. Что мне делать с птицей раненой? Твердь умолкла, умерла. С колокольни отуманенной Кто-то снял колокола.

В этих строфах, хотя и в неявном виде, возникает образ слова-птицы: слово сравнивается с “серой” и “раненой птицей”. Эта же тема появляется и в “Ласточке” О. Мандельштама:

Я слово позабыл, что я хотел сказать. Слепая ласточка в чертог теней вернется, На крыльях срезанных, с прозрачными играть. В беспамятстве ночная песнь поется.

Поэт предполагает в слове, как и в птице, произвольность и неожиданность, способность к появлению ниоткуда и исчезновению в никуда.

В “Осени” Набокова птицы в небе подобны строкам на листе бумаги:

И свод голубеет широкий, И стаи кочующих птиц -Что робкие детские строки В пустыне старинных страниц.

В системе художественных образов Арсения Тарковского у птиц особая роль. Об этом говорит метафора “крылья разума”. Птичье щебетанье подобно молитве:

Птицы молятся, верные вере, Тихо светят речистые речки, Домовитые малые звери По-над норами встали, как свечки. Но и сквозь обольщения мира, Из-за литер его Алфавита,

Брезжит небо синее сапфира, Крыльям разума настежь открыто.

В своем обращении “К стихам” поэт называет их своими птенцами и уподобляет звукам, вырвавшимся из клювов птиц:

Стихи мои, птенцы, наследники Скупой, охряной, неприкаянной Я долго был землей, а вы Упали мне на грудь нечаянно Из клювов птиц, из глаз травы.

С птицей устойчиво ассоциируется человеческая жизнь вообще. Сравнивает свою жизнь с раненой птицей Федор Тютчев:

Жизнь, как подстреленная птица, Подняться хочет – и не может. Нет ни полета, ни размаху -Висят поломанные крылья, И вся она, прижавшись к праху, Дрожит от боли и бессилья.

Иосиф Бродский также использует слово птица в своих произведениях в значении жизнь. Фраза “птица уже не влетает в форточку”, вопреки традиционному смыслу народной приметы – “к покойнику”, в стихотворении И. Бродского “1972 год” означает совсем иное:

Птица уже не влетает в форточку. Девица, как зверь, защищает кофточку. Поскользнувшись о вишневую косточку, я не падаю: сила трения возрастает с паденьем скорости. Сердце скачет, как белка, в хворосте ребер. И горло поет о возрасте. Это – уже старение.

Диапазон семантики слова птица весьма широк – от сохранения архетипических значений и символов до их модификации и создания новых смыслов, как, например, у Анны Ахматовой. В 1941 году, находясь в блокадном Ленинграде, о вражеских самолетах она напишет:

Птицы смерти в зените стоят. Кто идет выручать Ленинград?

Голову, лежащую на плахе, сравнивает с птицей Борис Чичибабин:

.А ночь на Русь упала чадом, и птицу-голову – на жердь вы, хоть на плечах у палача там она такая ж, как у жертвы.

В песне Юрия Гарина “Ветхий романс” находим птицу раскаяния:

На Голгофе вселенских скитаний Потемнеет надежды стекло. Бьется птица пустых покаяний, Горделиво ломая крыло.

Образ птицы неисчерпаем. Он традиционно предстает аллегорией души, человека, поэтического вдохновения, да и самой жизни.

Для дальнейшего прочтения статьи необходимо приобрести полный текст. Статьи высылаются в формате PDF на указанную при оплате почту. Время доставки составляет менее 10 минут. Стоимость одной статьи — 150 рублей.

Источник: http://naukarus.com/zhizn-kak-podstrelennaya-ptitsa-k-obrazu-ptitsy-v-russkoy-poezii

«О, этот юг, о, эта Ницца!» – (из комментариев**). Обсуждение на LiveInternet – Российский Сервис Онлайн-Дневников

Подстреленная птица. Подстреленная птица Жизнь как подстреленная

    Первая публикация —1865.

    Датируется 21 ноября 1864 г.

    Автограф* беловой, в конце строк многоточия, тире (но не восклицательные знаки, которые возникли потом в изданиях в 1-й и 2-й строках).

Список М. Ф. Тютчевой-Бирилевой содержит варианты: 3-я строка «Мысль, как подстреленная птица»автографе«Жизнь, как подстреленная птица»); иначе читаются 7-я и 8-я строки. В письме Д. Ф. Тютчевой к Е. Ф.

Тютчевой, написанном в Ницце 23 ноября / 5 декабря 1864 г., шесть строк соответствуют автографу, а две последних («И вся дрожит, прижавшись к праху, / В сознаньи грустного бессилья…») совпадают с «бирилевским» вариантом (ЛН-2. С. 362).

Видимо, перед отправкой в печать Тютчев внес изменения.

    Стихотворение было послано из Ниццы вместе с письмом  А.И. Георгиевскому, которое датируется 13/25 декабря 1864 г.:

«Друг мой Александр Иваныч, вы знаете, как я всегда гнушался этими мнимо-поэтическими профанациями внутреннего чувства, этою постыдною выставкою напоказ своих язв сердечных… Боже мой, Боже мой, да что общего между стихами, прозой, литературой — целым внешним миром — и тем… страшным, невыразимо невыносимым, что у меня в эту самую минуту в душе происходит, — этою жизнию, которою вот уже пятый месяц я живу, и о которой я столько же мало имел понятия, как о нашем загробном существовании. И она-то — вспомните, вспомните же о ней — она — жизнь моя, с кем так хорошо было жить — так легко — и так отрадно — она — она обрекла-то теперь меня на эти невыразимые адские муки»

 В предшествующем письме Георгиевскому (6/18 октября 1864 г.) преобладает та же трагическая тема:

«Теперь я что-то бессмысленно живущее, какое-то живое, мучительное ничтожество… Может быть и то, что в некоторые годы природа в человеке теряет свою целительную Силу, что жизнь утрачивает способность возродиться, возобновиться, — все это может быть, но поверьте мне, друг мой Александр Иваныч, тот только в состоянии оценить мое положение, кому — из тысяч одному — выпала страшная доля — жить четырнадцать лет сряду — ежечасно, ежеминутно — такою любовью, как ее любовь, — и пережить ее…»

В письме к Я.П. Полонскомуот 8 декабря 1864 г. поэт писал:

«Друг мой, теперь все испробовано — ничто не помогло, ничто не утешило, — не живется — не живется — не живется…»

То же в письме к М. А. Георгиевской от 29 июня 1865 г.:

«…я должен признаться, что с той поры не было ни одного дня, который бы я начинал без некоторого изумления, как человек продолжает еще жить, хотя ему отрубили голову и вырвали сердце»

   В памяти А.А.Фета запечатлелось «изнемогающее лицо» Тютчева той поры. То же и в рассказе    И.С.Тургенева о парижской встрече с Тютчевым, который передает Фет:

«Когда Тютчев вернулся из Ниццы, где написал свое известное:О, этот юг, о, эта Ницца… —   мы, чтобы переговорить, зашли в кафе на бульваре.  Я молчал все время, а Тютчев болезненным голосом говорил, и грудь его сорочки под конец рассказа оказалась промокшей от падавших на нее слез». 

«Сознание своей вины несомненно удесятеряло его горе и нередко выражалось в таких резких и преувеличенных себе укорах, — вспоминал А.И. Георгиевский , — что я чувствовал долг и потребность принимать на себя его защиту против него самого…»

Е. Ф. Тютчева писала Д. И. Сушковой 19/31 августа 1864 г.:

«Бедная душа в таком смятении, и я никогда не забуду того тягостного впечатления, какое он произвел на меня во время последнего моего пребывания в Петербурге»

В сентябрьском письме к Сушковой она передает такое же свое «впечатление»:

«Я не могу выразить то впечатление, которое он на меня произвел. Он постарел лет на пятнадцать, тело его превратилось в скелет»

20 января / 1 февраля А. Ф. Тютчева сообщает из Ниццы Е. Ф. Тютчевой:

«Ты понимаешь, что испытываю я, видя, как безудержно он предается своему отчаянию, даже не пытаясь преодолеть его или скрыть, хотя бы перед посторонними, которые считают себя едва ли не вправе говорить об этом с нами, такой это приобрело характер законности и гласности»

  П.А.Вяземский, выделив мотив «скорби», указал и на способность Тютчева «язвы злополучья» исцелять «перлами созвучья»:

Твоя подстреленная птица Так звучно-жалобно поет, Нам так сочувственно певица Свою тоску передает. Что вчуже нас печаль волнует, Что, песню скорби возлюбя, В нас сердце, вторя ей, тоскует И плачет, словно за себя. Поэт, на язвы злополучья Ты льешь свой внутренний елей, И слезы перлами созвучьяСтруятся из души твоей.  

И. С. Аксаков увидел в стихотворении образец «изящества» формы:«… вот в каком легком и изящном образе выражено им нравственное изнеможение».

В. Величко в стих. «Памяти поэтов старого времени. Ф. И. Тютчев», вспоминая тютчевский образ «праха», отметит способность Тютчева преодолевать «прах жизни»:

Едва касаясь праха жизни, Он шел к заоблачной отчизне Приподымает он краяЗавес над тайной бытия… 

___________________

*)Автограф – собственноручный авторский рукописный текст стихотворения, рассказа, романа.

**) Ф. И. Тютчев

Полное собрание сочинений и письма в 6-ти томах, 

Т. 2. Стихотворения. 1850–1873. М., Классика, 2003.

Источник: https://www.liveinternet.ru/users/4436994/post193810464/

Читать – Оглавление – Книга

Подстреленная птица. Подстреленная птица Жизнь как подстреленная

Фёдор Иванович устал, изнемог и остановился, чтобы передохнуть.

С каркающим, гортанным криком прямо к его ногам опустилась птица. Она судорожно взмахнула крыльями, и тут Тютчев заметил, что они повреждены. Он сделал шаг по направлению к птице, но она, перевернувшись через голову, неуклюже отстранилась.

«Кончена её жизнь! Кончена птичья жизнь, как и моя собственная…»

Он отошёл от умирающего существа, но мысль о том, что ему самому теперь уже не подняться, как подстреленной птице, овладела им.

«Жизнь как подстреленная птица», — твердил он и звал к этим словам новые и новые слова, которые могли бы объяснить ему самому состояние его души.

О, этот Юг! О, эта Ницца!.. О, как их блеск меня тревожит! Жизнь, как подстреленная птица, Подняться хочет — и не может…

«Опять пришли стихи, — внезапно досадливо подумал он. — Зачем, почему стихи, когда всё уже умерло? И не только свершилась та смерть, но вот сейчас, у моих ног, умирает другое существо — птица.

А разве я сам всё ещё живу, разве я продолжаю жить? Грудь моя разрывается, и вместо стона — вот эти слова… Так пусть, пусть они выйдут из моей души, пусть станут стихами.

Мне всё равно, как называется та боль, та скорбь, которая уничтожает меня…»

Чайка, лежащая у ног, уже не шевелилась. Чья она жертва — охотника, который бездумно, теша свою удаль, пустил в неё заряд, или настигнутая волной у прибрежного валуна ослабевшая птаха? Удар слепой стихии — и свершилось непоправимое. Так и судьба человека — никем и ничем не защищённая, всегда находящаяся на грани рока.

Тютчев старался не глядеть на беспомощную птицу, но не думать о ней и о себе уже не мог.

Нет ни полёта, ни размаху И вся она, прижавшись к праху, Дрожит от боли и бессилья…

Мысль о невозможности примирения с потерей — вот что преследовало Тютчева с той душной августовской ночи на четвёртое число, когда не стало женщины, которую он любил целых четырнадцать лет…

Что он дал ей, Елене Александровне Денисьевой, своей незабвенной Леле, скончавшейся от скоротечной чахотки там, в Петербурге, кажется, совсем недавно? Счастье? Но разве это счастье, если незаконная связь человека в летах с юной женщиной с первых же дней шокировала всех, кто их знал? От Денисьевой отказался отец, от неё отвернулись знакомые. Лично на Фёдоре Ивановиче, если иметь в виду его служебное положение или популярность в свете, связь эта, пожалуй, никак существенно не отразилась. Но сама Елена, воспитанница Смольного, и её тётя Александра Дмитриевна — классная дама, которую Леля называла мамой, — вынуждены были покинуть институт.

Да, так началась любовь — с краха и жертвы.

Кто же была она, эта женщина, ради любви пренебрёгшая всем — и настоящим, и будущим?

Для Тютчева — самой бесценной и дорогой. А для тех, кто её знал?

Те, кто встречался с Денисьевой, свидетельствовали, что природа одарила её большим умом и остроумием, редкой впечатлительностью и живостью, глубиной чувства и энергией характера.

Ещё будучи очень юной, она, попадая в блестящее общество, и сама преображалась в блестящую молодую особу, которая при своей немалой любознательности и приветливости, при своей природной весёлости и очень счастливой наружности всегда собирала вокруг себя множество поклонников.

Но день её встречи с Тютчевым, как ни был он упоительно светел, в конечном итоге оказался для неё роковым.

О, как убийственно мы любим, Как в буйной слепоте страстей Мы то всего вернее губим, Давно ль, гордясь своей победой, Год не прошёл — спроси и сведай, Куда ланит девались розы, Всё опалили, выжгли слёзы Ты помнишь ли, при вашей встрече, При первой встрече роковой, Её волшебный взор, и речи, И смех младенчески-живой? И что ж теперь? И где всё это? Был мимолётным гостем он! Судьбы ужасным приговором Твоя любовь для ней была, Жизнь отреченья, жизнь страданья! Ей оставались вспоминанья… И на земле ей дико стало, Толпа, нахлынув, в грязь втоптала И что ж от долгого мученья, Как пепл, сберечь ей удалось? Боль, злую боль ожесточенья, Боль без отрады и без слёз! О, как убийственно мы любим! Как в буйной слепоте страстей Мы то всего вернее губим, Что сердцу нашему милей!..

Если бы не существовало никаких иных свидетельств любви Тютчева, стихи эти могли бы исчерпывающе показать трагедию двух сердец.

Заметьте: «год не прошёл…» Значит, стихи были написаны поэтом ещё в 1851 году, а впереди — ещё тринадцать лет таких же, если не больших терзаний! Но Денисьева, казалось, преодолела всё: и незаслуженный позор, и жизнь отреченья, жизнь страданья. Она — любила. Наперекор всему она стала матерью троих детей — детей любимого ею человека.

Какую же сильную душу надо было иметь этой женщине!

Впрочем, вот свидетельства из её собственных писем. Чёрная речка, Языков переулок, дом Громовского в Сергиевском приюте… Это адреса только некоторых квартир, где приходилось искать пристанища страдающей и в то же время самоотверженной женщине.

Были же дни совсем непереносимые.

«Я остаюсь в воздухе, — признавалась она в письме сестре, — и принуждена искать пристанища то у мамы, то у него — одной ногой на даче, другой в городе…»

Это были месяцы, когда Тютчев оставался в Петербурге один, без семьи.

«Я… проводила дни и ночи около него и уходила навестить моих деток лишь часа на два в день…»

Тютчев, наверное, и сам не смог бы с исчерпывающей полнотой ответить на вопрос: за что же ради него пошла на муки женщина? Сам он всегда любил самозабвенно. Ради свидания с Эрнестиной он, например, не задумываясь, бросил свой дипломатический пост. И вот теперь разве не пренебрёг он своим покоем, чтобы связать себя с женщиной, отдавшей ему всё своё сердце?..

Но этой женщины больше нет, а его собственная жизнь — как подстреленная, беспомощная птица, которой, как казалось ему, уже не подняться.

Источник: https://litlife.club/books/289569/read?page=58

МедНаука
Добавить комментарий